Танцевала она волшебно. Порхала по сцене, как бабочка, в танце перебирая хорошенькими беленькими ножками, — легко, изящно, с изысканной красотой, которую имела, кажется, только Она одна, выделяясь среди прочих танцовщиц, замерших на своих местах, как фарфоровые куколки. Все они были очень милы, приятны глазу и превосходно обучены своему мастерству с раннего детства, но ни в одной не было той страсти и внутреннего света, что излучала Та: тоненькая, гибкая, элегантная, словно вертящаяся на месте фигурка в музыкальной шкатулке. Откроешь такую и, вместе с мелодией, трогающей душу, мир вокруг замирает, переставая существовать.

Царская семья любила русский балет. Посещение ежегодного выпускного экзамена в Императорском театре в Петербурге было уже доброй традицией, нарушить которую считалось плохим тоном. В императорской ложе Николай сидел по левую руку от отца, Императора Александра Александровича, и завороженно глядел на сцену. Он помнил себя тут еще мальчишкой, которого вне стен театра занимали лошадки, непоседливые игры в салки и войну, но в театре, на балконе все менялось, стоило оркестру начать игру, завораживающую слух, а сказочным феям появиться на сцене среди декораций.

Сейчас Николаю было двадцать два, но ничего с тех пор не изменилось.
Императрица Мария Федорова, сидя рядом с мужем, все время недовольно поджимала губы. Она знала, чем это могло оказаться чревато, ведь сын взрослел, а молоденькие девочки перед ними, тщательно отобранные для услаждения их взоров, уже вошли в возраст. То, что некоторые мужчины семьи Романовых путались с балеринами, этими наглыми размалеванными вертихвостками, Мария Федоровна считала ниже их достоинства. Императрица обожала балет как искусство, но ровно с таким же пылом не любила его артисток, по ее мнению, те, задрав повыше юбку, стремились отхватить кусок пожирнее, и наследнику Российской империи она такого союза не желала.

Но в двадцать два цесаревич не слушал матушки. Ее наставления, переживания, предостережения были для Николая сродни щебетанию назойливой тревожной домашней птички, требующей к себе особого внимания. Он же был молод, был горяч, он пока еще не думал о будущем, о судьбе Российской империи и отцовском престоле, который ему рано или поздно пришлось бы занять, его жаркое, пылкое сердце было свободно, было пусто и оно требовало лишь одного — любви.

Рядом с наследником было место генерала-фельдмаршала Великого Князя Михаила Николаевича, при нем там же находилось и четыре его сына. Николай еле заметно обратился к самому младшему из них, Александру, отклоняясь назад; с ним наследник вместе служил и был особенно дружен, между ними было два года разницы, и сейчас это больше не представляло проблемы, нежели чем в раннем детстве.

— Кто такая?

Действие на сцене уже сменилось. Николай оправился от наваждения, но танцовщицу забыть не желал.

— Кшесинская, Матильда Феликсовна. Семнадцати лет от роду, — лукаво добавил Сандро, так в семье любили его называть. Ходили слухи, он знал толк в артистках балета, состоявшихся и еще нет, и с некоторыми из них был знаком лично.

— Проведешь к ней? — Тихо осведомился Николай. Мария Федоровна, заметив шушуканье сына с двоюродным братом, строго шикнула, и Александр, не осмелившись ничего ответить после замечания Императрицы, лишь кивнул, прикрыв глаза.

Свое обещание Сандро сдержал. Когда все кончилось и семье предстояло спуститься на званый обед в их честь со всеми выпускницами, они с Ники бегом заторопились вниз, сорвавшись со своих мест, по пути раздобыв корзину цветов. Нехорошо было появляться перед прехорошенькой девушкой с пустыми руками, тем более так блестяще танцевавшей для них свои пор де бра.

Гримерная комната была одна общая на всех. Просторная, простая, без изысков, но залитая светом сквозь окна, выходящие в сад. Сандро постучал костяшками пальцев по приоткрытой двери и тут же распахнул ее, не дожидаясь никакого ответа. Девушки внутри ахнули, когда к ним вошел сам наследник, которого не интересовал никто, кроме Нее.

Кшесинская пряталась в самом дальнем углу, от чего Николаю, держа цветы в руках, пришлось пересечь всю комнату, и сделал он это гордо, с офицерской выправкой, глядя на Нее, маленькую и испуганную, но такую красивую, своими пронзительными голубыми глазами. На его пути девушки расступались, склоняя убранные серебристыми ободками головки в наклонах, кто-то даже присаживался в легком реверансе, но Ники не замечал никого.

Преподнося цветы к Ее ногам, цесаревич выпрямился, поправил парадный мундир и снова склонился, чтобы поцеловать нежную тонкую руку в знак первого знакомства. Та пахла так приятно, фруктами или сладостями, точно нельзя было сказать, потому что мужчине это вряд ли подвластно, но этот дивный запах Николай помнил даже спустя года. До самой своей смерти.

— Сейчас будут давать обед, — несмотря на всю ситуацию и высоту своего положения, Николай обратился к девушке очень просто, будто они уже знали друг друга и были добрыми друзьями. Меньше всего Ники хотелось, чтобы Она боялась его и заискивала перед ним, как это делали во дворце приближенные к матери и сестрам.

— Позволите мне вас проводить?